Рисунок был создан Давидом Бурлюком в 1927 году, через два года после визита Владимира Маяковского в Америку. Именно Бурлюк, отец русского футуризма – как его принято называть, доказал молодому Маяковскому, что тот настоящий поэт, а потом всячески поддерживал, в том числе и материально. И, конечно, в Нью-Йорке Бурлюк очень ждал приезда друга, а тот первым делом позвонил именно ему, когда ступил на американскую землю, оставив позади Мексику. Сохранилось трепетное воспоминание Бурлюка об их встрече после долгих лет разлуки: «С особым волнением я услыхал в телефоне его звучный, мужественный бассо-профундо. Бросаюсь в подземку и мчусь на Пятую авеню, где остановился Маяковский. Еще издали, подходя к дому, вижу большую русскую ногу, шагающую через порог, и пару увесистых чемоданов, застрявших в дверях. Долго смотрели друг на друга. Смотрели в темноте вестибюля; оглядываю Маяковского затем и в ванне, когда он смывает со своей львиной гривы и мощного тела пыль тропического Мексико и знойного Техаса».
Пятая авеню – улица в центре Манхэттена, одна из самых известных, респектабельных и дорогих улиц в мире – сейчас на ней находится множество дорогих эксклюзивных бутиков. Она берет начало у Вашингтон-Сквер-парка в Гринвич-Виллидж и ведет на север через Мидтаун вдоль восточной стороны Центрального парка, далее через Верхний Ист-Сайд и Гарлем, и заканчивается у пролива Гарлем-Ривер. На Пятой авеню находятся многие достопримечательности Нью-Йорка: Эмпайр-стэйт-билдинг, Собор Святого Патрика, Рокфеллеровский центр. Часть улицы получила своеобразное название – «Музейная миля», которое связано с большим количеством музеев: Национальный музей дизайна, Метрополитен-музей, музей Соломона Гуггейнхайма, Новая Галерея и другие. Именно на Пятой авеню в 1925 году и поселился Владимир Маяковский, найти квартиру поэту помог Исайя Хургин, представитель советско-американского торгового общества «Амторг». Дом, в котором жил поэт, не сохранился. На его месте сейчас стоит 17-этажный отель.
Перед вами русская эмигрантка Элли Джонс – за год до встречи с Владимиром Маяковским в Нью-Йорке. Элли сфотографировалась в Атланте – в одном и крупнейших городов штата Джорджия. С первого взгляда кажется, что это успешная женщина, одетая в модное платье и дорогую шубу – «русская княгиня», как называл ее один из журналистов «Atlanta Journal» (Атланта Джорнал). Но, если присмотреться внимательно, видно, что шуба уже далеко не новая, мех на ней поредел, а сама Элли выглядит очень уставшей и изможденной. В России она пережила голод, свирепствующий в стране тиф, работала с беспризорными детьми и переводчицей в Американской администрации помощи (ARA). Именно там она познакомилась с будущим мужем – Джорджем Джонсом, уроженцем Лондона, служившим в отделе помощи бухгалтером, и смогла с ним переехать в Америку. Но тяжелые прожитые годы оставили свой отпечаток, что и уловила фотокамера.
Два портрета и фотографию Элли Джонс объединяют время и место создания – они были сделаны в один день на крыше дома в Бронксе, где гости Бурлюков отдыхали в летний жаркий день 1925 года, как это было принято у американцев. Автор фотографии – один из фотокорреспондентов местной газеты. Карандашный рисунок, «сделанный из треугольников», принадлежал Давиду Бурлюку, как только он его закончил, тут же подарил модели – Элли. Рисунок по сей день хранится в ее семье – у внука Роджера Томпсона. А вот с рисунком Владимира Маяковского произошла странная история. Еще тогда поэт робел, не хотел показывать Элли свое творение, его забрал Бурлюк, но затем рисунок пропал. Портрет, сделанный Маяковским, Элли нашла почти через пятьдесят лет – он был опубликован в книге. Она купила два тома биографии Маяковского, а потом узнала, что существует еще и третий. Заказала его и, когда книгу прислали, наконец увидела портрет, смотрящий прямо в душу. Рисунок отражает внутренние переживания лучше любого стихотворения. Этот портрет поэт создавал для себя, не для чужих глаз.
Маяковский умел и любил красиво ухаживать, пожалуй, одни из самых ярких строк в воспоминаниях его современниц именно о том, как поэт добивался их расположения и любви. Софье Шамардиной, возвращаясь однажды с концерта-вечера на извозчике, прочитал только что придуманные строки: «Послушайте! Ведь, если звезды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно». Наталье Брюханенко на именины подарил букет роз, который не умещался в ведро, а потом весь день ходил по городу, скупая одеколон и цветы. А когда провожал на поезд Веронику Полонскую, сказал: «Норкочка, я сейчас вернусь, мне надо посмотреть, надежная ли морда у вашего паровоза, чтобы быть спокойным, что он вас благополучно довезет». Рисунок, созданный Маяковским, говорит о его отношении к Элли Джонс, которую он полюбил, приехав в Нью-Йорк в 1925 году, лучше всех слов. Рисунок появился так – поэт зашел за Элли, чтоб пригласить ее на прогулку по городу, она же сказала, что пойдет только в сопровождении своей подруги – Лидии Мальцевой. В ответ Маяковский нарисовал карикатуру, на которой Лидия и много мужчин с большими носами и машинами стоят у Элли под окном, а поэт перекрывает им путь. Таким образом он дал понять, что разгонит всех визитеров и хочет быть с ней один на один. Рисунок стал семейной реликвией и до сих пор хранится в семье Элли, у ее внука – Роджера Томпсона.
На фотографии запечатлена Элли Джонс в Нью-Йорке, ей тогда шел двадцать первый год. Именно такой в 1925 году ее увидел Владимир Маяковский и влюбился. Они познакомились в предпоследний день августа во время неформального приема в доме на 50-й Западной улице. Элли пришла туда со своей подругой Лидией Мальцевой. Именно Лидия, рыжеволосая оперная певица, слывшая роковой женщиной, хотела поймать поэта в свое сети, но ее замысел провалился. Элли понравилась Маяковскому буквально с первого взгляда и разговора. Высокая по тем временам (хотя Маяковскому все равно по плечо), она казалась старше своих лет: Бурлюк считал, что ей за тридцать. Привлекал в ней прежде всего характер: открытый, честный и решительный. Маяковский подошел и просил, знает ли она и читала ли его стихи. Ответ был утвердительным. На что поэт едко заметил: «Все красивые девушки так говорят. А когда я спрашиваю, какие стихи они читали, они отвечают: “Одно длинное и одно короткое!”» .
Элли не смутили слова поэта, она сказала: «Я не знаю ваших коротких стихов — кроме рекламных лозунгов». С тех пор и до самого отъезда Маяковского домой в Россию они практически не расставались.
Суть происходящего на этом рисунке долгое время исследователи творчества Владимира Маяковского трактовали по-разному, одна из самых популярных версий заключалась в том, что американская возлюбленная поэта – Элли Джонс вдохновляет его на создание стихотворений. На самом деле, все не так поэтично: Патриция рассказала в книге о матери и отце, что подтолкнуло его к созданию такого рисунка, и что он обозначает. Несколько раз во время пребывания в Америке Маяковский был в «Нит гедайге» («Не унывай») – летнем лагере для еврейских рабочих на берегу Гудзона километрах в 60 вверх по течению от Нью-Йорка. В одну из поездок он взял с собой и Элли, но хозяева лагеря повели себя оскорбительно: предложили поэту и его спутнице одну палатку на двоих, посчитав, что они состоят в достаточно близких отношениях. Элли рассердилась и уехала, три дня влюбленные не встречались, а затем ей позвонили и сказали, что Маяковский болен. Элли бросилась его спасать. В тот день в знак примирения он и сделал эту зарисовку, где глаза Элли сверкают, как горящие молнии, ударяющие по его склоненной бритой голове. Так поэт выразил раскаяние. Элли бережно сберегла рисунок, который навсегда остался в ее семье в Америке, хранится он там и сейчас.
Один из лучших старших друзей Владимира Маяковского – Давид Бурлюк поселился в Америке в 1922 году. Через три года Маяковский смог приехать к нему и был радушно встречен. Бурлюк вспоминал: «Я не видел Владимира Владимировича, поэта и художника, знаменитейшего барда современной Новой России, с апреля 1918 года. Тогда я расстался с ним в Москве… Упорхнули быстрыми птицами (по слову поэта) семь с лишком лет. Многое изменилось. За спиной у Маяковского 52 изданных книги! Свое последнее издание стихов он продал уже за 15 тысяч рублей. Его творчество переведено уже почти на все языки, от Китая до Лондона, от Токио до Коломбо. А Владимир Владимирович так же юн, так же сыплет кирпичи своих острот». В 1950–1960 годах Бурлюк приезжал в Россию. В один из своих приездов в 1959 году он передал музею этот портрет Владимира Маяковского.
Приехав в Америку летом 1925 года и проведя там три месяца, Владимир Маяковский успел выступить с лекциями о Советской России, новом революционном искусстве и прочитать стихи в Нью-Йорке, Кливленде, Детройте, Чикаго, Филадельфии, Питтсбурге и других городах. Он давал интервью американским изданиям, публиковал свои книги, беседовал с писателями и журналистами, творческой интеллигенцией – работа кипела ежедневно. Однажды он съездил в Рокавей-Бич у Атлантического океана в гости к художнику Абраму Маневичу, а затем гневно высказался об увиденном: «Я был на Рокавей-Бич (нью-йоркский дачный поселок; пляж для людей среднего достатка). Ничего гаже строений, облепивших берег, я не видел. Я не мог бы прожить в таком карельском портсигаре и двух часов. Все стандартизированные дома одинаковы, как спичечные коробки одного названия, одной формы. Дома по ленточке уличек вытянулись, как солдаты на параде – ухо к уху. Материал строений таков, что слышишь не только каждый вздох и шепот влюбленного соседа, но сквозь стенку можешь различить самые тонкие нюансы обеденных запахов на соседском столе. Такой поселок – это совершеннейший аппарат провинциализма и сплетни в самом мировом масштабе». К слову сказать, и сами нью-йоркцы воспринимали Рокавей как пригород, а не как курорт, где можно прекрасно провести время – никто не хотел отдыхать среди домов и асфальта. В 1960-х годах на полуострове было построено масштабное государственное жилье. Сегодня полуостров становится более популярным «жарким районом», это единственное место в Нью-Йорке, где можно заняться серфингом.
Давид Бурлюк показывал Владимиру Маяковскому Нью-Йорк и его окрестности, помогал с выступлениями, изданием небольших книжек, проводил встречи с собратьями по перу. Он организовал обед для того, чтобы познакомить с Маяковским поэтов Нью-Йорка, пишущих на русском языке. К слову, Давид Давидович и сам состоял в литературной группе «Серп и молот». На встрече присутствовал поэт и журналист Леонид Опалов, который писал потом в «Русском голосе»: «Видеться и говорить с популярным поэтом новой России было заветной мечтой многих. Маяковский плечистый, высокий молодой человек. Не будучи гордым, но все же знает себе цену. Мне было особенно приятно прислушиваться к рассказам Маяковского, исполненным тонкой шутливостью. Владимир Владимирович является одним из тех немногих поэтов, который свое творчество одухотворил темпом жизни. Нас познакомили с Маяковским и, сидя за общим обедом, мы завели интересный разговор. Настроение было праздничное».
Давид Бурлюк стал одним из проводников Владимира Маяковского в Нью-Йорке в 1925 году. Поскольку до приезда друга он жил там уже три года, то был прекрасно осведомлен, к кому и куда стоит поехать в гости. В один из дней они наведались в Рокавей-Бич, отдохнули на пляже и зашли к художнику Абраму Маневичу, который провел успешную выставку в парижской галерее Дюрана Рюэля, был модернистом, затем пробовал писать в стиле кубизма. Стал довольно известен в США, где к числу людей, которым нравились произведения Маневича, принадлежал Альберт Эйнштейн.
Дочь Маневича Люси вспоминала о визите Маяковского: «Встретили мы наших гостей у себя, в маленьком деревянном домике с низеньким потолком. Узенькие, беленькие стены, увидя поэта, казалось, поразились и перемигивались с оконными занавесками. “Какой большой, какой высокий, какие плечи, а послушайте какой голос, как говорит – громко, глухо”. Гости все приходили. В доме стало тесно. Стены, казалось, сплотились, как бы обороняясь от поэта-гиганта. Маяковский захотел к морю, на пляж. Хотел море чувствовать близко, близко задевать набегающие волны. Много собралось у нас в тот день поклонников Маяковского. Было весело. Много смеялись, хотели перекричать море. Весь день провели на пляже. Помню мало говорил Владимир Владимирович, но долго, долго смотрел вдаль, и облокотившись на палку, следил за волнами, вслушиваясь в шум морской, стоял и думал».
В Америке Давид Бурлюк, отец русского футуризма, жил в Бронксе с женой Марией и двумя сыновьями Давидом и Николаем. На момент приезда в Нью-Йорк Владимира Маяковского им было по 12 и 10 лет. Николай затем с особым восхищением и теплом рассказывал о хорошем отношении гостя, даже несколько отцовском, к нему и брату. Разбил сложившийся стереотип о том, что поэт не любил детей: «Маяковский не только умел прекрасно говорить, но и умел слушать; я, положив голову на его плечо, пахнущее духами и табаком, тихо рассказывал “дяде” все, что накопилось в моей детской душе; прямо ему на ухо — о просторах штата Коннектикута, с его синеющими горами, на которых растут на длинных стеблях белые с черными пятнами цветы; о лесах осин и берез, перемешавшихся с пышными соснами, о глубоком озере, где на отмели на солнышке дремлют черепахи. Они-то и выучили меня так хорошо плавать… Я сгонял их в воду и потом старался плыть впереди этих земноводных. За плавание и орден — голубая пуговица с буквами (стоит 3 цента); рассказал Маяковскому и о городе, жить в котором мне, малышу, точно в каменном мешке. В этот день мы сфотографировались с Маяковским на крыше нашего дома в знак дружбы».
Работы художника Эль Лисицкого «Бегун» и «Урбанистический пейзаж» не просто так попали в экспозицию, посвященную поездке Владимира Маяковского в Америку в 1925 году. Они передают все то, что увидел поэт – стремительность людей и техники на фоне неоновых вывесок и яркой рекламы, растущие ввысь небоскребы и скоростные темпы урбанизации. Эль Лисицкий – художник, один из выдающихся представителей русского авангарда – был хорошо знаком с Маяковским и в 1923 году работал над оформлением его книги «Для голоса». Она была сделана по образцу записной: поля вырезаны ступеньками, и на них друг под другом напечатаны названия стихотворений. Джеффри Бараш писал о его работе «Бегун»: «Эль Лисицкий акцентирует в “Бегуне” разнородность сопоставленных временных ритмов – естественного и механического. Здесь противостоят друг другу два образа: бегун, преодолевающий препятствие, и – на заднем плане – интенсивное движение автомашин, спускающихся и поднимающихся по Таймс-скверу в Нью-Йорке. Благодаря фотомонтажу достигается тревожащий зрителя контраст между физической подвижностью бегуна и механическим ритмом множества автомобилей и рекламных щитов в центре Манхэттена».
Эти три небольшие книжки Владимира Маяковского вышли в Нью-Йорке в 1925 году. Поэт сам инициировал их издание, чтобы затем продавать перед выступлениями. В конце сентября увидел свет сборник «Американцам для памяти», 5 тысяч экземпляров разошлись полностью, а слушатели требовали еще книжек, да с автографом. Затем в отдельных изданиях были опубликованы два стихотворения: «Солнце в гостях у Маяковского» и «Открытие Америки», оба с рисунками Давида Бурлюка. Занятый многочисленными встречами и выступлениями поэт попросил проследить за печатными делами именно его. Не обошлось и без казусов. Бурлюк самовольно озаглавил книжку «Солнце в гостях у Маяковского», а не просто «Солнце», как хотел поэт. По словам самого предприимчивого Давида Давидовича, Маяковский был очень недоволен, «но поправить уже было нельзя». Удружил он и с изменением в написании фамилии «Колумб» на злополучное — «Коломб» в «Открытии Америки». Именно Бурлюк снабдил американское издание эпиграфом («Христофор Колумб был Христофор Коломб — испанский еврей»), отсутствующим в авторской машинописи, появление эпиграфа привело к искаженному написанию. Теперь и в академических томах произведений Маяковского стихотворение озаглавлено как «Христофор Коломб».
В октябре 1925 года в журнале «New York Times» вышла статья о Владимире Маяковском, которая была проиллюстрирована портретом поэта в полосатой кофте, держащим в руках некое печатное издание – «Futurism». Авторство портрета принадлежало Давиду Бурлюку. Желтая полосатая кофта – визитная карточка Маяковского, он был в ней во время эпатажных выступлений с Бурлюком и другими футуристами по городам России в 1910-х годах. Облик «горлана-главаря» того времени описал Алексей Кручёных: «Маяковский в блестящей, как панцирь, золотисто-желтой кофте с широкими черными вертикальными полосами, косая сажень в плечах, грозный и уверенный, был изваянием раздраженного гладиатора». Не исключено, что черно-желтая кофта в качестве символа «независимого» русского футуризма явилась скрытым объектом выпада Джакомо Балла в манифесте «Антинейтральная одежда», написанном в 1914 году: в футуристической одежде «самым жестким образом будет исключено сочетание желтого и черного цветов». Поводом для этого запрета могла быть реакция на негативное отношение части русских поэтов (в том числе Маяковского) к визиту в Россию лидера итальянских футуристов Филиппо Маринетти.