Москва как сцена: маршрут режиссёра и художественного руководителя театра Гоголя Антона Яковлева

– Я всю жизнь прожил в районе Арбата: вначале на Новом Арбате (тогда он назывался Калининским проспектом), потом на Старом. Родился я, правда, не в знаменитом роддоме Грауэрмана, который находился там же, а на Пироговке. Я очень хорошо помню Москву своего раннего детства и не только арбатские переулки. В то время я часто оставался у родителей мамы, которые жили в сталинском доме недалеко от метро «Сокол». Помню те улочки, скверы, памятники, странных «девушек с веслом» и «мальчиков с мячом»… Там до сих пор во дворах много скульптур, оставшихся с 50-х годов. Когда проезжаю эти места, всегда вспоминаю, как когда-то бродил там. Это тоже одно из первых знаковых мест моей жизни. Столица в то время выглядела значительно беднее, в ней не было того лоска, что есть сейчас, но тем не менее я испытываю ностальгию по той атмосфере, по тем улочкам, многие из которых изменились до неузнаваемости.

Ну, конечно, основное время я проводил на Новом Арбате. Это был самый конец 1969 года, когда только-только построили Калининский проспект, и мы практически сразу въехали в новые дома – знаменитые высотки. Эдакий «Манхэттен» советского периода Москвы. Целых десять лет я прожил на 22-м этаже дома № 22 на Новом Арбате – в том самом, где располагался легендарный магазин грампластинок «Мелодия». Сейчас там какой-то ресторан. Во время работы над «Карнавалом» – эпизод, где Юрий Яковлев в роли Михаила Соломатина прогуливается с Ниной (Ириной Муравьевой) по Калининскому, – мы уже год, как там не жили. Отца снимали прямо напротив нашего бывшего дома. Кстати, маленький секрет – в этой картине Татьяны Лиозновой отец, наверное, больше всего похож на себя самого.

– После Нового Арбата, мы переехали в другой дом, буквально через дорогу, на Старый Арбат. Это старинный дом, построенный в 1894-м году, где я живу до сих пор. Несколько лет назад на фасаде дома №10 в Плотниковом переулке появилась мемориальная доска в честь моего отца, который прожил здесь более 30 лет: с 1980 по 2013 год. Здесь у него впервые в жизни появилось свое пространство, от бесконечной кутерьмы он больше всего любил укрываться в тиши своего кабинета.

Все близлежащие улицы были мною исхожены вдоль и поперек: Сивцев Вражек, бывшая улица Рылеева, а еще раньше – Старая Конюшенная (ныне Гагаринский переулок), Могильцевский, Афанасьевский... от Садовой до Храма Христа Спасителя и до Смоленской – весь этот большой квадрат – плюс Остоженка, Пречистенка, Арбат, – переулки, которые мы с друзьями излазили вдоль и поперек. Здесь я знаю каждый пятачок – эти места потом радикально менялись на моих глазах.

– Все мое детство прошло в этих арбатских переулках. Больше 50 лет я живу в одном и том же месте, буквально на одном и том же «островке». Часто гуляю там с собакой, с детьми, с ностальгией вспоминая, как всё было устроено раньше: какими тихими были эти закоулки, как мало было машин, сколько было детских площадок, футбольных коробок, старых домов, половины из которых уже не осталось. Кстати, тогда мальчишки поголовно были больны футболом и хоккеем. Мы знали по составам не только московские команды, но даже какой-нибудь «Пахтакор» с «Черноморцем». Во время игры примеряли на себя фамилии знаменитых футболистов. Моя любовь к футболу осталась с тех пор. Когда мой «Спартак» забивает, ору неистово, пугая родных. Настоящий футбол – великая игра, особенно для тех, кто понимает его суть, психологию, комбинации. Это как шахматы. Настоящий тренер, конечно же, тоже режиссер этого действа. Однажды человек приходит на матч и неожиданно понимает, что попал в другой мир. В некую общность людей, заряжающих друг друга энергией. Так и в театре – открываешь для себя новые уникальные ощущения, связи. Видишь сочетание слов, музыки, игры, света, а после спектакля говоришь: «Хочу еще». Человек живет, крутится, как белка в колесе, а потом театр его останавливает, и он начинает размышлять о чем-то важном – о том, на что всегда не хватает времени. И человек задумывается, как он живет, что происходит с его близкими, может, захочет поменять что-то в своей жизни…

Моя школа находилась там же, на старом Арбате, в Спасопесковском переулке. Это была знаменитая 12-я французская школа имени Поленова рядом со Спасо-Хаузом, напротив поленовской церквушки (церковь Спаса Преображения на Песках). Теперь это школа №1231. С нового учебного года моя старшая дочь будет учиться в том же здании, в котором когда-то учился я.

Мне никто никогда не советовал, какой жизненный путь выбирать: стать артистом или режиссером, или кем-то еще. Никто не уговаривал меня ни «за», ни «против». К тому же, слава богу, я никогда не зависел от чьей-либо точки зрения. Я всегда был в этом смысле «кустарь-одиночка»: делал только то, чего хотел сам. Лет в 16 родители меня просто отпустили «на волю». Возможно, просто отчаялись. Я был достаточно отвязным парнем. Учился плохо, прогуливал со страшной силой, из десяти школьных лет прогулял, наверное, половину. При этом запоем читал с раннего детства: уже в шесть лет прочел целиком «Трех мушкетеров». Волновали меня только гуманитарные предметы.

В школе я учил французский, но язык этот так и не полюбил, другое дело – английский. Любимые фильмы, любимые рок-группы. Был стимул. Мой старший брат жил в США, там у него в гостях я впервые заговорил на другом языке. А после 3-го курса Олег Павлович Табаков (тогда он был ректором) отправил нас, студентов Школы-студии МХАТ, на стажировку в Оксфорд, где я с превеликим удовольствием внедрился в языковую среду.

 – С самого раннего детства я не выходил из Театра Вахтангова – там работал не только отец, но и мама, тогда – директор музея театра. Я приходил туда после школы, которая была в минуте ходьбы, сидел на репетициях и часто оставался до позднего вечера. В театре я был как «сын полка»: торчал за кулисами, играл в фантики с капельдинерами, проводил там все свободное время. Я не только отсматривал все спектакли подряд, но даже участвовал в них. В «Принцессе Турандот», например, сидел в ложе с журналом «Афиша театральной Москвы». Там были импровизационные интермедии, придуманные режиссером Рубеном Симоновым: актер, играющий одну из масок, спускался в зал и говорил: «Мальчик, дай мне свой журнал». Я был еще совсем маленьким, но лихо справлялся с ролью «подсадной утки». Я очень любил отца в роли Панталоне в «Турандот», сто раз смотрел «Дамы и гусары», но одна из лучших его ролей была в спектакле «Господа Глембаи» югославского режиссера Мирослава Беловича. Только когда стал старше, начал ходить и в другие театры, но детство прошло именно здесь, среди блестящих артистов прославленной труппы, благо тогда они все еще были живы. И Ульянов, и Борисова, Плотников, Гриценко, Этуш, Лановой и многие другие. 

Тем не менее актёром я решил стать только в конце школы, до этого всерьез увлекался фотографией, думал о карьере оператора. Я много фотографировал, у меня был фотоувеличитель, красная лампа, даже глянцеватель – я обожал весь процесс проявки пленки и печати фотографий. А совсем маленьким хотел стать капитаном дальнего плаванья. Родители разрешили мне рисовать на стенах моей комнаты: все было в парусниках, бригантинах, мушкетёрах. Я даже участвовал в конкурсе рисунка в передаче «В гостях у сказки». Запоем читал всё о пиратах, битвах и плаваниях. Обожал «Одиссею капитана Блада» Сабатини и «Остров сокровищ» Стивенсона, а «Капитанов» Гумилева потом даже читал при поступлении в театральный. В общем, всё, что связано с кораблями, было для меня особенно привлекательным. После того, как в начале девяностых открылись границы, я с неуемной жадностью начал путешествовать. Видимо, тяга к этому сформировалась именно тогда. 

В какой-то момент мне стало казаться, что из меня мог бы получиться хороший врач: либо хирург, либо психолог. Наверное потому, что эти специальности тоже связаны: это открытие «новых земель», как у Гумилева, изучение и поиск нутряной сути. Вне зависимости от того, хирург ты, режиссер или оператор, – всё это – исследование человеческой природы.

– Еще одно знаковое для меня место – всё, что связано с Тверской, со Школой-студией МХАТ, где я учился, и с Московским художественным театром, где я неоднократно ставил. Там рядом РАМТ, Малый, Ленком, театр на Малой Бронной, где я тоже в свое время работал. Только вот в Большом театре не довелось пока что-то сделать. Я очень люблю все эти места, регулярно там бываю, проезжаю или прохожу пешком.

Мой отец, мои братья, моя сестра, сын, племянница – все мои близкие окончили Щукинское училище. Все пути в нашей семье неизменно вели в «Щуку»: так должно было произойти и со мной, но помешала одна встреча. Мы были в гостях у Людмилы Васильевны Максаковой – у нее дома в 80-е иногда устраивались просмотры видеофильмов. Тогда ходили в гости к тем, у кого были видеомагнитофоны и была возможность достать хорошее кино на кассетах. В советских кинотеатрах, конечно, ничего этого в те времена быть не могло. Однажды мы собрались большой компанией смотреть «Крестного отца» Копполы. Среди нас был и Олег Николаевич Ефремов. После фильма мы разговорились, он спросил, куда я собираюсь поступать. Мне было тогда лет 15, и я ответил, что, скорее всего, пойду на актерский. Тогда Ефремов предложил: «Иди к нам, лапа», – то есть в Школу-студию. И хотя я вырос за кулисами Вахтанговского, почему-то, не задумываясь, последовал его совету. Наверное потому, что у него было мощнейшее обаяние и сила убеждения. Я оказался единственным «ренегатом» в нашей семье, который вместо Щуки выбрал МХАТ. По тем временам Школа-студия была первым вузом: там были самые лучшие педагоги. Многие сегодняшние худруки театров – выходцы именно из того МХАТа. В 1987 году я поступил. Ректором тогда был Олег Павлович Табаков. Попал я на экспериментальный по тем временам курс, где вместе учились актеры, режиссеры и даже драматурги. Главным мастером у нас был Василий Петрович Марков, который учился еще у самого Станиславского. Так что, как говорится, - «через одно рукопожатие».

В те годы ближайшая к театру станция метро, ныне известная как «Охотный ряд», называлась «Проспект Маркса». Я проезжал две остановки на метро от «Кропоткинской» и шел наверх по улице Горького. А к 4-му курсу я получил права и регулярно выпрашивал машину у родителей. Представьте себе 20-летнего юношу, который резко «газует» от дверей института, прикуривая сигарету. Все девушки – ваши. Когда появляется автомобиль, меняется вся жизнь. Это у нас, Яковлевых, семейное, мы все заядлые автомобилисты, и машина для нас – слово священное. Тогда бензин стоил 40 копеек, в Москве машин было немного, и «пробки» мы видели только в американском кино. Тверская – все переулки вокруг, Камергерский, который тогда назывался «Проезд Художественного театра», Дмитровка, Столешников, в котором мы регулярно ходили в «Яму» – знаменитый пивной ресторан, где пены в кружке было в три раза больше, чем пива, а закусывали трехкопеечной булочкой с крабовыми палочками…

В Школе-студии тогда не было буфета, мы ходили в ближайшие пельменные, блинные, сосисочные. Сейчас я с ужасом вспоминаю эти пельмени, утопающие в уксусе, сосиски с горошком белесого цвета, но в 17 лет мы все это уплетали за милую душу. Потом нас стали пускать во МХАТ, в святая святых – в мхатовский буфет. Во-первых, это был пир. Помимо вкусной еды, там варили шикарный кофе, но самое главное – в очереди можно было встретить Олега Ефремова, Олега Борисова, Иннокентия Смоктуновского, Вячеслава Невинного, Андрея Мягкова, Александра Калягина, Георгия Буркова и многих других. С трепетом вспоминаю, как выходил на сцену студентом в знаменитом спектакле Ефремова «Так победим» (мы были заняты в массовке, играли офицеров и матросов) рядом с великими мхатовцами. Когда я учился, там была потрясающая труппа. Именно тогда я стал свидетелем знаменитого раскола театра. МХАТ разделился на «ефремовский» и «доронинский». До раскола мы были на Тверской, напротив Театра Пушкина. А после разделения МХАТа, в 88-м году закончился ремонт в Камергерском, и мы переехали туда. Татьяна Доронина осталась на Тверской.

Уже во время учебы в институте, когда я делал самостоятельные отрывки, я понял, что мне гораздо интереснее профессия режиссера, чем актера. Я стал все чаще входить в противоречие с решениями педагогов, понимая, что хочу сделать все иначе, по-другому. Вирус режиссуры уже начал активно действовать. Я четко понял, что хочу делать дальше.

– Я начал ходить во МХАТ уже в сознательном возрасте, в конце 80-х. МХАТ на какое-то время стал для меня домом, там появились мои первые спектакли, здесь пришел первый настоящий успех. Один из моих спектаклей – «Дуэль» – идет с 2010 года. С ним мы немало покатались по миру. И в России, и в Европе. Недавно ездили с этим спектаклем в Японию. В годы учебы и работы в этом театре я был настоящим мхатовцем – и по школе, и по системе. Я признавал только психологический театр. Сейчас, с возрастом, как ни странно, все вернулось «на круги своя». Тот фантастический реализм, который в театре создал Евгений Вахтангов, я люблю и ценю сегодня, наверное, больше всего. Более яркий, условный театр с годами стал привлекать все больше и больше.

Увы, удел детей известных родителей, хоть это и нелепое клише, – доказывать окружающим вдвое больше, чем приходится остальным. Кого-то это ломает, как личность, а кого-то держит в тонусе и делает сильнее. Юрий Васильевич, в отличие от моей мамы, был достаточно сдержанным человеком, в том числе – эмоционально. Когда я впервые сообщил ему, что собираюсь идти в театральный, он абсолютно абстрагировался от любых советов. «Это твой выбор, сын, поймешь сам, твое это или нет». И потребовалось немало времени, чтобы понять, чего я хочу на самом деле.

Настоящее уважение, «зачисление» в высшую лигу, пришло, когда отец посмотрел мой первый спектакль. Мне уже было чуть за 30. Настоящее профессиональное признание, реально меня воодушевившее, случилось после этого спектакля. Это было в Питере, в Театре Андрея Миронова. Я поставил пьесу Шмитта «Малые супружеские преступления». Хоть мой дебют зритель принял очень хорошо (спектакль идет до сих пор, более 20 лет), естественно, я очень волновался в ожидании того, что скажет отец. После спектакля он молча положил мне руку на колено и сказал: «Теперь я могу умирать спокойно». После этого он смотрел все мои спектакли множество раз. Как раз «Крейцерову сонату» во МХАТе он, по-моему, видел раза три, ему очень нравился этот спектакль. Мне было странно видеть необычные изменения в наших отношениях. Отец раньше воспринимал меня только как сына. А после моего дебюта – уже как режиссера. Заслужить уважение не просто отца, а великого актера, мне, конечно, было глобально важно – вырастают крылья. Жаль, что не удалось поработать с ним на сцене. Меня в свое время даже звал Туминас срежиссировать одну из частей спектакля «Пристань». Тогда это был «Ромул Великий». Но потом мы с отцом решили, что «Ромула» надо делать не отрывком, а целиком. Но он, к сожалению, уже физически не смог бы отыграть весь спектакль. Немножко бы пораньше…лет, эдак, на пять… Потом мне предложили ставить в другом театре, и от «Пристани» я отказался. 

Юрий Васильевич был не из тех людей, которые хвалят, если им что-то не нравится. Он не был жестким человеком, но всегда говорил то, что думает, не умел врать. С возрастом мы стали ближе. В детстве мы проводили гораздо меньше времени вместе, особенно в те годы, на которые пришелся пик его популярности. С утра до вечера он был на съемках, в театре и на гастролях. Но месяц летом и в мои зимние каникулы мы обязательно ездили всей семьей в дом отдыха. И это было счастье.

– Театров было много, но некоторые из них, как и МХТ, сыграли важную роль в моей жизни. Спасибо Алексею Владимировичу Бородину, именно в его театре РАМТ случился мой дебют в Москве. Спектакли «Гупёшка» и «Соглядатай» были замечательным опытом в освоении мной новой драмы. После Вахтанговского «Мелкого беса», меня пригласил Табаков. А Малый, где я поставил аж три спектакля, это отдельное театральное государство. Юрий Мефодьевич Соломин был замечательным человеком, но по складу – строгий приверженец классического театра. В этом смысле мне было непросто. Я не хотел работать в стилистике Малого, мне хотелось гораздо более радикальных визуальных форм. Например, мой «Король Лир» с Борисом Невзоровым разделил, в итоге, зрителей пополам. Одни говорили: «Это неприемлемо в стенах этого театра», другие – «наконец-то современные формы». Но это тоже был прекрасный и богатый опыт – как научиться соединять традиционный театр с новациями. А «Макбет» на Бронной принес мне не только несколько премий, но и знакомство с Константином Чернышевым – тогда директором того театра, а ныне – моего, Театра Гоголя. В Ленкоме тоже был интересный опыт. Там есть определенная специфика формы и способа существования актера, оставшиеся еще от Марка Захарова. Интересно было поймать эту стилистику и в то же время непременно делать свой театр. Именно там, во время репетиций меня назначили руководить Театром Гоголя. Так что театральная география – тоже своего рода путешествие по городу. Никогда не знаешь, какой именно маршрут приведет тебя к неожиданным открытиям и событиям. Все эти театры в шаговой доступности друг от друга, как маленький театральный городок.

– Школа-студия мне многое дала – и определенный вкус, и опыт сцены, и основу ремесла. Но в то же время меня разочаровала актерская профессия. Меня звали сниматься, а я из раза в раз отказывался. Мне все казалось, что эти фильмы поверхностны и мне это не надо. После института, как это ни смешно, я не хотел заниматься театром – только кино. Нашим соседом по даче был Олег Иванович Борисов, выдающийся и любимый мной актер. Как-то в разговоре он предложил мне прослушаться у его друга – режиссера Ташкова, который набирал во ВГИКе. Когда я пришел к нему, курс уже был набран, но он взял меня вольнослушателем. После нескольких занятий я осознал, что в 22 года еще не готов, надо заматереть. Решил, что нужно 3-4 года поработать в театре. Галина Борисовна Волчек тогда, опять-таки, по счастливому совпадению, искала актера на роль и взяла меня в «Современник». Я знал, что через несколько лет уйду оттуда, пройдя необходимый для меня актерский этап практики на сцене, и наконец займусь режиссурой. Так и произошло. Я проработал в «Современнике» три с половиной года. Тогда это была звездная труппа: Гафт, Неелова, Дорошина, Кваша, Яковлева и многие другие – очень сильный был состав. В какой-то момент я понял, что затягиваюсь в профессию, ухожу от мечты. В один день написал заявление и ушел. В никуда. Но я знал, что на следующий год пойду учиться на режиссуру. Я понял тогда, что уже готов и созрел к тому, чтобы двигаться дальше. Там, на Чистопрудном бульваре, за три года тоже были исхожены все переулки. Я еще не знал, что буду ставить потом спектакль совсем недалеко от «Современника»: театр Сан Саныча Калягина «Et Сetera» появится неподалеку чуть позже…

– Улица Казакова вошла в мою жизнь неожиданно. Это Басманный район, который я тоже люблю, хотя раньше редко здесь бывал. А когда попал, вдруг заметил, сколько здесь прекрасных переулков, красивых церквей, прекрасных парков. В последние годы появилось много современных строений, все очень стильно. Это замечательное место.

Мой Театр Гоголя парадоксально соединяет в себе и старый, и новый театр. С одной стороны – старичку 101 год, с другой – абсолютно новое направление, новый репертуар и радикально обновленная труппа. Я все время пытаюсь искать, развиваться. Я, как Петя Трофимов, вечный студент в этом смысле –постоянно пытаюсь учиться. Мне кажется, что режиссер, который в какой-то момент останавливается в поиске нового, приходит к скверному финалу. Я постоянно ищу свои новые формы, пытаюсь экспериментировать в способе существования актера, мизансцены, замысла, разбора. Артисты для меня – камертоны. Особенно молодые, они питают меня творческой энергией. Насколько они меня понимают, слышат, могу ли я до них достучаться? Если да, значит, и я – человек сегодняшний, современный.

Если твой опыт не приводит тебя к косности и ремесленничеству, ты на верном пути... Ты должен уметь снова и снова удивлять актера своей фантазией, увлечь его, заразить замыслом и формой, повести за собой. Не криком и банальным принуждением, а главенством мысли и творческой воли. Как гениально сказал когда-то Георгий Александрович Товстоногов, «театр – это добровольная диктатура». Когда вы что-то навязываете – это слабость, если не можете убедить артиста, значит, вам не хватает аргументов. Всегда лучше и продуктивнее, когда артист – сотворец, а не просто исполнитель. Тогда даже опытный актер ждет от тебя чего-то нового – в жанре, в роли, в профессии.

Сегодня я исповедую в театре Гоголя метамодернизм. Мне близко по духу это направление, которое впитывает в себя все известные жанры и течения по форме, но при этом транслирует надежду и искренность. Какими бы трагичными ни были пьеса или роман, от Достоевского до Шекспира, в материале всегда должен быть воздух. При всей кажущейся иногда безысходности, мраке, отчаянии, в спектаклях все равно должны быть юмор и вера в человека. Абсолютным камертоном для меня является Достоевский. Это не просто писатель, пророк – это автор, которого я хорошо чувствую и идеи которого разделяю. Мне всегда интересно, как он препарирует, изучает человека. Кстати, вспоминая фильм Пырьева, в котором отец сыграл князя Мышкина, понимаю, что вариант Товстоногова мне гораздо ближе, чем пырьевский. Сейчас в сети можно найти отрывки, где Смоктуновский играет князя в великом спектакле Товстоногова. Речь не о качестве исполнения, – эти два великих русских артиста равноценны по таланту, я говорю про трактовку произведения и роли. Сцена, где Ганя дает пощечину князю Мышкину, – гениальная, но это кино, там так выстроен крупный план. А Смоктуновский буквально растворяется в персонаже. Мне вообще кажется, что князя Мышкина не может сыграть здоровый человек, каким, по сути, все-таки был отец. А Иннокентий Михайлович – сам по себе актер с непростой, болезненной психикой. «Идиота» мало сыграть, даже если блестяще. Его необходимо, ну, если не прожить, то хотя бы пропустить через себя. У меня уже давно зреет план поставить «Идиота». Да и вообще хотел бы замахнуться на все «Пятикнижие» Достоевского. Надеюсь, кроме «Преступления», получится продолжить с этим автором и дальше. В планах и «Карамазовы», и «Бесы».

Среди наших недавних премьер как раз – «Преступление и наказание», которое номинировалось на «Золотую Маску». Это наш «блокбастер». Практически сразу за ним, через полгода, я поставил «Героя нашего времени?» (именно так, с вопросом на конце). «Преступление и наказание» я делал по мотивам, но все равно на основе текста Достоевского. С «Героем нашего времени?» замысел был сложнее. Я решил совместить сегодняшнего поэта, который находится в экзистенциональном кризисе, с реальным Печориным из романа. После попытки застрелиться, поэт попадает в некое условное пространство, где ему предстоит пройти путь Печорина, пережить самые эмоциональные точки романа. Возникло непростое совмещение классического текста Лермонтова с текстом современным. Получилась такая психологическая драма-фэнтези. В нашем спектакле нет хрестоматийного Печорина, но есть «человек, которого принимают за Печорина». В главной роли – замечательный артист, Андрей Финягин, который прекрасно играет Свидригайлова в «Преступлении».

В этом сезоне мы выпустили еще три премьеры подряд на Малой сцене. Это «Казанова» по нескольким поэтическим повестям Цветаевой, «Морфий» Булгакова и «Поздняя любовь» по Островскому, перенесенная в 90-е. А на Большой сцене осенью выйдет «Обыкновенное чудо» Шварца. К декабрю я планирую выпустить «Вишневый сад». До этого я не ставил ни одной пьесы Чехова, только его повести – «Драму на охоте» в Et Cetera и «Дуэль» во МХАТе. Шел к тому, чтобы поставить пьесу Чехова, более 20 лет. Как всегда, это моя авторская версия. У героини пьесы Раневской будет непростая, «двойная» роль, частично по фабуле пьесы, частично за ее пределами, в ее подсознании.

На сегодняшний день у нас уже больше двадцати премьер за четыре года. Готовится еще пять. Сложно было себе представить, когда я только пришел в театр, что успею столько сделать за столь короткий срок. Но люди ходят в наш театр, у нас формируется свой зритель, уже много номинаций, премий. Думаю, нужно еще пару-тройку лет, и тогда можно будет сказать, что я выстроил «старый-новый театр» с полноценным репертуаром. Вначале казалось, что это авантюра на грани абсурда, задача, которая многим представлялась несбыточной… Но на практике выяснилось, что возможно все, надо только захотеть и сделать так, чтобы в тебя поверили. В некотором смысле мне помогло мое упрямство, упорство и желание доказать самому себе, что все получится.

У меня есть одно свойство характера, не знаю, счастливое или нет: я никогда не успокаиваюсь. Эта неудовлетворенность дает мне стимул. Я никогда не зависел от чужого мнения. У меня нет желания нравиться зрителю, но есть желание быть понятым. Всегда найдется тот зритель, который хочет познавать этот мир, а не просто плыть по течению. Как в одноименном стихотворении Николая Заболоцкого – «Не позволяй душе лениться». На компромиссы в этом смысле я идти не готов. Зритель должен идти за режиссером, а не наоборот. Театр – не сфера обслуживания. Мне хочется, чтобы зритель вместе со мной отвечал на мои вопросы, анализировал страхи и сомнения. Особенно ценна реакция молодых. Молодые более циничны, у них другой ритм жизни, и, если ты в них попадаешь, значит, идешь «с запасом».

Дополнение к маршруту: Высшие курсы режиссеров и сценаристов (ВКСР) Большой Тишинский пер.12

– После Школы-студии и «Современника», в 1998-м году, я поступил и два года учился на Высших режиссерских курсах. Потрясающее было время. Это тоже моя знаковая география, прямо за Тишинкой, напротив польского посольства. В этом посольстве я потом получал виз, чтобы поехать на кинофестиваль в Сопот и в гости к замечательному режиссеру Кшиштофу Занусси в Варшаву. А поступил я и полгода проучился у Алексея Германа-старшего, но ушел от него на курс к Владимиру Хотиненко, потому что очень хотелось снимать. Мне нравилась его система обучения, которая давала такую возможность. Именно на высших курсах мне быстро стало понятно, насколько в профессии все сложнее, чем я предполагал. Герман замечательно сказал мне, когда я поступал: «Знаете, мне понравился ваш сценарий, вас даже без экзаменов можно брать. Вы говорите обо всем так уверенно… Я даже не знаю, чему вас могу научить. Быть может, только сомнениям?..» Эту фразу я запомнил, и с тех пор эти самые творческие сомнения не раз помогали моей интуиции.

По утрам на Курсах нам показывали всю классику кино. Тогда привозили фильмы еще на пленке. Представляете, «Сладкую жизнь» или «8 ½» Феллини на экране? Или «Андрея Рублева» Тарковского… Потом были очень плотные занятия и мастер-классы с лучшими режиссерами, операторами, художниками российского кино. От Михалкова и Данелии, до Митты и Абдрашитова, да и многих других. А потом мы шли в Дом кино на Васильевской улице, пить пиво и дискутировать о фильмах. Мы оттуда в те годы просто не вылезали.

С детства у меня была возможность смотреть те фильмы, которые оставались для многих недоступными. Мама в середине 80-х привезла из Америки видеомагнитофон, кроме того, была возможность попадать на просмотры, которые устраивались для «своих». Я с жадностью смотрел все шедевры мирового кино. А потом возник прокатный бум конца 80-х–начала 90-х. И, если я один день не смотрел какой-нибудь фильм, у меня начиналась «ломка», возникла настоящая зависимость. Я посмотрел почти всё, что было доступно в те годы. Я стал настоящим синефилом, поэтому даже театральный институт казался мне в юности только дорогой к кинематографу. Сначала мечтал сниматься в кино, а потом захотелось снимать самому, стать режиссером. Я снял три коротких метра, один из них даже на пленке. Когда я наконец должен был приступать к съемкам полного метра, начались проблемы с финансированием, и тут мне предложили поставить спектакль в Питере. Случился успех, меня стали звать ставить спектакли и вот таким невероятным образом театр меня увлек и забрал без остатка, целиком... С тех пор уже больше 20 лет я в буквальном смысле не могу выйти из его стен, времени просто не хватает. Хотя мечтаю снимать каждый год. Надеюсь, вскоре закрою наконец этот гештальт.